Лето. Жара стоит такая, что воздух звенит. На ветке сидит цикада. Ей шестьдесят шесть лет, и это не метафора. Она видела, как над Хиросимой распустился «Малыш», а чуть позже «Толстяк» стёр Нагасаки. Потом прошли десятилетия, и пришла вода. Она снесла города на востоке, а следом за ней приехал невидимый огонь из четырёх реакторов.

Стоп. Цикада, которая пережила бомбы и цунами? Звучит как бред. Но она не стрекочет, она говорит. Складывает числа: шестьдесят шесть, три, одиннадцать, четыре. Это не считалка, это обратный отсчёт. Названия бомб у неё звучат как имена. Сама она не злится и не проклинает. Просто смотрит на нас и не понимает: как те, кто выжил тогда, так легко позволили случиться этому?

Конфликт не в том, кто прав. Он в разнице между тем, кто помнит, и тем, кто решил забыть. Цикада помнит пепел, воду и тишину после. Мы, кажется, предпочли отвернуться. Она задаёт вопрос тихо, без истерики, как спрашивает тот, у кого осталось одно лето. А что, если следующий раз уже не будет далёким прошлым?