Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Крепость трещит по швам, тибетцы подступают к стенам, а внизу, в душном помещении, седой военачальник Гао Ши коротает часы до схватки. Напротив него сидит евнух-надзиратель. Трясётся, потеет, явно не воин. И тогда старик начинает говорить. Про Ли Бая. Про то, как они пили, ссорились, мирились. Про стихи, которые тот писал прямо в таверне, забыв про службу.

Стоп. Зачем перед лицом смерти вспоминать гуляку-поэта? Сначала кажется: ностальгия, старческое. Потом замечаешь странности. Слишком уж точно Гао Ши называет даты. Слишком уж продуманно выстраивает историю. Евнух слушает и бледнеет, потому что понимает: это не мемуары. Это допрос. Или признание. Или последний приказ, который старик отдаёт сам себе.

А меж тем Ли Бай пьёт, лезет в политику, получает и теряет должности, не может остановиться. Гао Ши делает карьеру, теряет друзей, совершает выбор, который потом не отменить. Два пути, одна эпоха, закат династии Тан. И где-то между верностью другу и верностью империи зарыт ответ, который решит судьбу Чанъаня.

Что именно хочет услышать старик от трусливого евнуха в последние часы перед штурмом?